Светлана Алексиевич: Как бы власть ни пыжилась, ни в России, ни в Беларуси она в принципе не контролирует ситуацию

Сегодня честный журналист, отказывающийся прислуживать системе, ставит себя под удар, причем убивать журналистов стали чаще, сказала в интервью Русской службе Би-би-си писательница, нобелевский лауреат Светлана Алексиевич.

Светлана Алексиевич

В этом году она стала одним из лауреатов премии RAW in WAR имени Анны Политковской, поделив ее вместе с индийской правозащитницей Биналакшми Непрам.

Премия имени Анны Политковской присуждается ежегодно в день ее смерти, 7 октября 2006 года, женщинам в конфликтных зонах, помогающим жертвам этих конфликтов, зачастую с огромным риском для себя лично.

Светлана Алексиевич в 2015 году стала лауреатом Нобелевской премии по литературе. Она — первый профессиональный журналист, получивший эту награду. Обозреватель ВВС Михаил Смотряев поговорил с ней о тех вызовах, с которыми сегодня сталкивается журналистика и журналисты.

— То, что журналистика по-прежнему остается опасной профессией, наверно, можно считать косвенным признаком того, что она по-прежнему существует как «четвертая власть»?

— Начинаешь думать, что да, существует. Я об этом не думала, хотя когда мы собираемся, мы уже говорим о том, что заниматься журналистикой небезопасно.

С одной стороны, страшно иметь дело с этой властью. С другой стороны, как бы власть ни пыжилась, ни в России, ни в Беларуси она в принципе не контролирует ситуацию.

Я это особенно почувствовала, когда была в Одессе и впервые неожиданно столкнулась с угрозами непонятно от кого: то ли какой-то русский след, то ли украинская тусовка — там государство это не контролирует.

Честный журналист, не прислуживающий, не угождающий, бросает вызов всей этой сложившейся системе и ставит себя под удар. Сегодня это абсолютно очевидно: убийства происходят часто и даже можно сказать, что они учащаются, их становится все больше.

И если раньше мы четко знали врага, то сегодня он наловчился скрываться, и очень трудно найти следы. И в деле Анны Политковской, и в деле Галины Старовойтовой, и Бориса Немцова, например, так и не нашли следов.

С одной стороны, к журналистам относятся с иронией, это тоже есть в обществе — уже мало кто им верит. А с другой — платить им приходится по самой высокой цене.

А еще участившиеся убийства связаны с увеличивающимся культом насилия. Невозможно включить телевизор и не увидеть новый военный корабль, танк или самолет. Культ насилия и культ псевдопатриотизма (а это уже не патриотизм, а варварство) создают определенную атмосферу в обществе.

— К вопросу о недоверии: складывается ощущение, что журналисты в определенной степени ответственны за то, что к ним меняется отношение. Во-первых, это технологический прогресс, когда каждый сам себе не только новостная лента, но и «производитель» новостей. Тут не всегда разберешь, где правда, и чем дальше, тем сложнее это делать.

А во-вторых, журналисты больше не формируют общественную повестку, а идут на поводу у аудитории, вместо того, чтобы подтягивать ее до своего стандарта. Теперь, когда каждый может написать 200 слов в «Фейсбуке» и повесить фотографию в «Инстаграм», не очень понятно, кто тут журналист, а кто читатель.

— Конечно, это диктатура «маленького человека». Мы попали к нему в зависимость. Нами руководят политики, которые выбраны этим «маленьким человеком», он оценивает деятельность журналистов, газет. Это, конечно, унизительная зависимость, и пока мы от нее не избавимся, мы не достигнем уровня того, что называется «журналистика».

— Можно ли теперь от этой зависимости избавиться?

— Я думаю, это дело элиты. Она разобщена, ей надо объединиться, соединить свои усилия и создать какую-то культурную прослойку в обществе. Посмотрите, что творится в России: наружу вырвалась какая-то темнота.

— Но это беда не только России…

— Да, это какое-то торжество посредственности. Оборотная сторона демократии.

— Объединение элит — процесс сложный, долгий и, если судить по историческим прецедентам, едва ли полностью осуществимый. Не говоря уже о том, что роль элит в современном обществе тоже трансформировалась, да и берутся они не оттуда, откуда брались раньше. Элита теперь - это те, кто формирует общественное мнение. А его формируют те, кого больше в телевизоре и у кого больше подписчиков в социальных сетях, или новые миллионеры интернет-эпохи, вроде Цукерберга. А поскольку общественное мнение теперь приобрело такую силу, с ним нельзя не считаться.

— С одной стороны, можно впасть в отчаяние от нашей беспомощности. А с другой стороны, я думаю, какие-то механизмы противостояния будут вырабатываться. Может, я из логоцентричной страны, но мне кажется, что напрасно писатели, особенно у нас, отказались от своей роли. Не надо учить человечество, но существовать как единица сопротивления — это должно быть.

— Как, по-вашему, получится?

— Я думаю, так же, как с потеплением климата, человечество должно будет вырабатывать новую философию и новое отношение к жизни — это единственный путь к спасению, — так и здесь: у нас нет выхода. Я часто раньше слышала, что, мол, интеллигенция занималась этими проблемами человеческой души, а сейчас интеллектуал сидит в своей пробирке и делает какое-то свое дело. Я думаю, придется вылезти из этой пробирки, других вариантов нет.

Почему-то мне кажется, что человеческая мысль окажет сопротивление. Другое дело, что это вряд ли по плечу одной сильной личности — это должно быть осознано на уровне философии, что мы должны эту работу делать. И другая часть общества должна знать, что есть не только те, кто пишет какую-то чепуху в своих «инстаграмах».

Сейчас период увлечения посредственной мыслью, посредственными людьми, конечно, очень сильный, но мне почему-то кажется, что он не такой долговечный. Все, что касается технологий, сначала вызывало воодушевление, а потом разочарование. Мне кажется, нормальных людей достаточное количество, и это разочарование будет.

  • Оцени статью:
  • Проголосовало: 41
  • Балл: 3