«Жизнь после войны стала другая, но осталась паскудная»

Вторая мировая война превратилась в парадный фетиш победителя. И только сейчас белорусы осмысливают ее как трагедию, отказываясь от брежневского оптимизма.

Мы говорим о войне так же, как в 70-х

Память о последней войне сформировалась в 1970-е годы под влиянием культуры и политики.

До этого никто не отмечал день победы, – говорит Андрей Мостыко, научный руководитель Белорусского архива устной истории. — Коллективная память о войне зарегулирована идеями эпохи застоя. Она – в русле советского оптимизма, куда индивидуальные страдания и боль не вошли.

События войны так и не переосмыслены. И это, по мнению Андрея Мостыко, мешает увидеть иную картину.

—В советской официальной политике не могло быть, например, военнопленных. Сами люди боялись говорить, и об этом важно помнить с точки зрения публичности, чтобы память не была утрачена, — говорит эксперт.

Неизвестные жертвы и герои войны

«На работу не приходили коллеги, исчезали соседи»

Речь также о женском опыте войны, о судьбе жителей оккупированных территорий и репрессированных узников.

«Говорили, после войны жизнь будет другая. Она стала другая, но осталась паскудная. Все равно арестовывали, может, более тихонько. А я считала – после этой войны не может сталинщина быть уже» это слова Натальи П. из Минска, интервью с которой хранится в архиве историков. Она родилась в 1917 году.

Вспоминает Янина С. из Минска, 1922 года рождения:

«Сразу после войны [власти] боялись тех, кто был под оккупацией. К тем, кто вернулся, отношение было другое. Под каким-то подозрением были те, кто был здесь. Неизвестно же было, кто как себя вёл».

Аресты по подозрению в помощи врагу и государственной измене были самым массовым видом послевоенных репрессий, особенно в 1945-1946 годах.

— В эту категорию попадали даже те, кто побывал в гетто, – рассказала историк Ирина Каштелян на встрече клуба устного историка, которая прошла в Минске. – Они должны были рассказать, как получилось, что они выжили. Они прошли через те же проблемы, что и остальные «предатели»: с получением паспорта, жилья, работы… Ограничения в повседневности распространялись на членов их семей. Людей отправляли в лагеря. Как это выглядело? На работу не приходили коллеги, исчезали соседи.

«До меня не доходило, что явторого сорта человек»

Остарбайтеры, работавшие на экономику третьего рейха, стали еще одной группой, память которой не вошла в коллективную. Мария Яновская работала в Германии, а потом решила вернуться домой и поняла, что безопаснее молчать.

«Пошли слухи: кто хочет – может остаться. Мы визуально знали парней, которые оставались. Мы их презирали, думали, предатели, — вспоминала Мария во время интервью. — Они уже знали, что таким здесь по 25 лет дают, а мы этого не знали. Мы ехали на родину. Я ехала к маме. Меня не хотели прописывать, паспорт давать, говорили ехать в деревню.

Я пришла устраиваться на фабрику «Луч», написала заявление и автобиографию, что меня в Германию забрали и где я там работала. Собирались идти, подруга почитала и сказала: «Чего ты такая дурная».

До меня не доходило, что я второго сорта человек. Она в семье все это знала, а мы не знали. Ее отец, по-моему, был поляк и сильно не любил советскую власть. Она говорит: «Напиши, что была в Минске». И с тех пор я заткнулась».

Калі «остарбайтары» стануць часткай памяці беларусаў пра вайну?

Тип культуры, где не имеет значения боль

Реальность на бумаге выглядела более однозначной и радостной, чем была на самом деле. Формировался особый, сталинский тип культуры, где не имела значения индивидуальная боль.

— Очень мало записано историй, которые показывают другой опыт войны” – говорит Алексей Браточкин, историк и руководитель концентрации «Публичная история»ECLAB.

Болезненные переживания в рамках такого опыта описаны в направлении Trauma studies. Согласно им, травма – сильное переживание, которое выходит за рамки того, что человек может осознать и принять.

От милитарного духа – к пацифизму

Трагичные события, коснувшиеся многих людей, имеют социальные последствия, и их важно проработать, говорят специалисты.

—С помощью концепции культурной травмы мы можем понять масштабы изменений в обществе, как это влияет на идентичность и систему ценностей, – считает Алексей Браточкин.

От милитарного духа в Германии перешли к пацифизму и видению войны как трагедии, которая охватывает все социальные группы. После распада СССР у нас началсятакой процесс, считает историк.

—Войны воспринимаются не только как наш победоносный ответ на что-то. Разговор о войне укладывается в вопрос о том, что это такое и насколько война может быть решением экономических, политических и социальных проблем, — заключает Алексей Браточкин.

Узники нацизма: их у нас забыли или не простили?

  • Оцени статью:
  • Проголосовало: 23
  • Балл: 4.7